Дух Людмилы Гурченко дал интервью с того света

Бывший 76-летний геолог Евгений Ильич Петров уверяет, что способен общаться с душами умерших людей, для чего он «перемещает душу покойного» в тело живого человека на время. А затем начинает беседу. В этих спиритических сеансах ему помогает его ученица Галина Миронова.
Несколько лет назад Евгений Ильич излечил свою ученицу от рака, после чего женщина приобрела паранормальные способности. И сейчас они сообщают, что удалось войти в контакт с Людмилой Марковной Гурченко, которая умерла почти два месяца тому назад. Душа Гурченко «вселилась» в Галину и начала рассказывать.
Дух Гурченко поведал, что она до сих пор чувствует себя живой и теперь мечтает жить вечно, сейчас она молода и красива, как и в свои 25 лет. Дух сказал, что лучшим другом при жизни был муж Сергей Сенин, что переживает о том, что при жизни не успела Людмила Марковна попросить прощения у своей дочери. И теперь Гурченко хотелось бы помочь дочери, да невозможно.
Про свое наследство Гурченко с того света ответила, что все лучше отдать врагу и ничего не желать себе. Вот только Марковна не хочет, чтобы ее муж Сенин еще раз женился. Кстати. Своего любимого внука Марка дух Гурченко еще не встретил, сообщают «Тайны звезд».

Вместо послесловия. Интервью с того света

Я сижу на собственном диване перед собственным телевизором, в своей соб… простите съемной квартире. Я один. А за окном тихо скатывается за горизонт, обезумевшее в последние дни, солнце. Оно и сейчас, хотя значительно более тусклое, но какое-то нервное. Может быть, из-за этого и все вокруг нервные и одновременно вяло-покорные. Вы скажете, что эти понятия взаимоисключающие? Вовсе нет. Попробуйте-ка, хоть кого-то подбодрить – получите такую отповедь. Я и сам на грани срыва, ничто так не изматывает нервы, как постоянная жара, от которой не укрыться. Реальность, вполне легко удерживаемая в состоянии равновесия в обычные дни, дрожит и расплывается и образует дыры, сквозь которые видно иное.

Поэтому я ничуть не удивлен, обнаружив в кресле напротив незнакомого мне человека, блаженно откинувшегося на спинку. Незнакомец плотного телосложения и носат. Его кудрявые седоватые волосы, зачесанные назад и спадающие на спину и шею, кажутся слишком длинными. По лицу бродит неопределенная усмешка, растягивая губы и приподнимая подушечки под глазами так, что сами глаза превращаются в узкие щелки, стреляющие острыми лучиками взгляда. Он явно доволен своим эффектным появлением. И, право слово, этот человек мне знаком, хотя я никак не могу вспомнить, откуда.

– Не узнал? – спрашивает он. – А я уж думал, что ты меня узнаешь даже в любом гриме.

Я пожимаю плечами, но вопросов не задаю. Лень, знаете ли, и жарко.

Выдержав эффектную паузу, он продолжает:

– Вспомни, сколько раз ты вспоминал обо мне в последнее время? Думаю, что чаще, чем моя жена, чем все мои жены. Ты засыпал с моим именем, и с ним же просыпался. Я постоянно был с тобой – и днем, и ночью. И надо отдать тебе честь, многие мои загадки ты разгадал с легкостью, хотя и, далеко, не все. И вот сейчас, когда все подходит к концу, я решил, что пора бы нам познакомиться. Мое имя

– Ш… – Шабтай Калманович, – выдыхаю я радостно. – Шабтай…

– Фон Калманович, – поправляет он. – Я, все-таки, барон. Имей же уважение к титулу.

Да я согласен называть его хоть «Ваше Святейшество», лишь бы он не исчез внезапно и не оставил меня в самый трудный момент. Ведь работа над книгой о великом мистификаторе Шабтае фон Калмановиче подходит к концу и, честно говоря, я застрял, я потерялся в изобилии версий, и так и не сделал главного вывода – кто убил нашего героя.

– Да, это я, – вальяжно повторяет он. – И пришел я к тебе не с пустыми руками. Помнишь, сколько раз я повторял, что моя жизнь похожа на кино? Но никогда я не говорил о том, что режиссером этого кино являюсь я сам. Просто не договаривал фразу и все – зачем им всем было знать, кто сочинил и озвучил мою жизнь? А теперь, когда меня нет нигде, и все, яростно перебивая друг друга, пытаются собрать мозаику моей жизни, она все больше напоминает бессмысленное, нелогичное лоскутное одеяло. Потому что каждый, общавшийся со мной, имеет в руках лишь кусочек мозаики, причем на один верный – два ложных. И как ни странно, ложь перетягивает. Ты сам, наверное, замечал, что люди скорее поверят в ложь, чем в правду. Хотя это звучит, довольно, грубо – я никогда не лгал, а сочинять не запрещено, не так ли?

Но вернемся к кино. Они сняли фильм обо мне. Конечно, не художественный. В принципе, это даже не фильм, а телепередача с документальными кадрами. Но мы посмотрим ее вместе, и вместе разберемся, что здесь правда, а что – нет.

Он наводит на экран телевизора указательный палец и произносит – «Клац!». И тут же экран гаснет, и вместо «Новостей», выплывает название: «Тайный шоу-бизнес. Япончик против Калмановича».

– Сегодня в эфире подлинная история жизни этих людей и новая версия их смерти. – Сообщает доверительно ведущий. Сколько мы уже перевидали таких «подлинных историй».

Мой гость тоже настроен скептически:

– Вот уж не думал, что меня начнут связывать с Иваньковым, – недовольно морщится он. – Ну, был знаком. Вы лучше спросите, с кем я знаком не был.

– Одна из официальных версий следствия гласит, что Вас убили за то, что Иванькова заказали, именно, Вы. – Осторожно замечаю я. – И, думаю, что эта версия ничуть не хуже других.

– Еще как хуже! – восклицает Калманович. – Где имение, и где вода? По-твоему, уже и не было приличной причины, чтобы меня убрать? Я никогда бы не стал расправляться подобными методами с малознакомым человеком, как бы он мне не был неприятен. Ты-то понимаешь, что это не мой почерк? И вся версия просто притянута за уши?

– Понимаю, – грустно говорю я. – Мой герой, то есть – вы, ходил по грани, но никогда не сваливался в откровенный криминал. Гордость не позволяла.

– Гордость? Говори уж сразу гордыня. И тогда родится еще одна версия – Япончик, святой, жертвующий на храмы, ну и я его антипод, почти дьявол. Да, применять методы Иванькова даже против него самого было бы ниже моего достоинства. К тому же, я никогда не портил с ним отношений. Глянь, глянь, – вдруг вскрикивает он и касается рукой моего плеча.

Я терпеть не могу, когда во время разговора собеседник тычет в меня руками, но терплю. Как видно, привычки, приобретенные при жизни, остаются и после смерти.

– Да смотри же ты в экран, – он даже тянется к моему лицу, чтобы повернуть его в нужном направлении. – Все собрались, все рыдают. Ну, пока ничего, говорят правду – красивый, умный, отзывчивый. Принимаю. Человек-загадка – тоже неплохо. Сашка-то, Розенбаум, как поэтично сказал…. Ну, вот, теперь биографическая справка. Ну и поехали врать. Я никогда не был агентом КГБ, и из израильской тюрьмы вышел при помощи совсем других людей. Знаешь, кто-то играет публично, а кто-то действует из тени… Кстати, ты, наверное, помнишь эту грязную историю в Лондоне? То есть сама история могла бы выйти весьма полезной, если бы не мои партнеры. Тогда я понял, что все дела буду делать только сам. Использовать связи – да, но никого не приближать. Ведь именно тогда и возникла сказка о моей принадлежности к советским спецслужбам. И возникла по необходимости, а не от хорошей жизни. Взять хотя бы то, что эти господа изловчились накапать на меня в ЦРУ. Мол, вот этот гад и есть самый главный советский шпион – вяжите его. Сесть за шпионаж в США – благодарю покорно, Поллард до сих пор сидит. Естественно, что я выбрал Израиль. Они уже и туда исхитрились накапать – вот, мол, какой живчик, целую кучу стран сдал Советскому Союзу. Но, знаешь, в США могли бы усадить и без доказательств, В Израиле – нет. Поэтому при задержании я и рассказал длинную и грустную историю своей вербовки в КГБ. Моего самооговора и их маленьких доказательств хватило всего на девять лет срока. Зато я спасся от другой, гораздо более страшной опасности – сесть в США пожизненно. Конечно, я авантюрный гений, но бывают и провалы. Лондонская афера и была таким провалом.

Я согласно киваю. Да, все это уже написано, ничего нового мой герой мне не сообщает. Да и полно, каких откровений я могу ждать от фантазии, рожденной моим собственным подсознанием на фоне переутомления?

– Так, – продолжает он, уставившись в телевизор. – Это все о моей деятельности в шоу-бизнесе. Тут соврать сложно. Все это было, и всему есть свидетели. Эта часть моей жизни интересна, но она вся на виду. Веселые были времена. Но, вернемся к нашим баранам. А, именно, к моей шпионской деятельности. Говорят, что где-то даже написано, что еще в 70-е я встретился с самим Путиным, и это он, вел меня по нелегкой стезе разведчика. Я не встречался с ним, но он никогда не выпускал меня из виду. Особенно после похищения израильского штурмана Рона Арада. Скажу по секрету, я был нужен ему в России под боком. После досрочного освобождения, под его бок я и попал.

– Я об этом догадывался, – киваю я. – В России из вас слепили совсем иной образ. Я не знаю, кому он был выгоден, но ваше имя постоянно связывалось с российским криминалом, а версии убийства, спорящие между собой, все равно в криминал и возвращаются. Просто подача разная, а суть одна – вы обычный мафиози, каких в России полно. А что там скрывается за вашей спиной, какие факты вы держите за пазухой – об этом знают лишь единицы. Правительство дает вам зеленый свет во всех начинаниях, называет разведчиком – а по сути, просто покупает ваше молчание.

– Всадили восемнадцать пуль! – перебивает он. – И тут же сообщили, что «восемнадцать» мое любимое число. Что ж, предлагаю еще одну версию – я заказал себя сам, строго оговорив количество пуль. Такой легкий способ самоубийства. Поэтому и деньги не похитили, которые были со мной в тот день. А зачем? Ведь киллер уже получил плату от меня самого. Хотя, раз Туманов утверждает, что никаких денег не было, то остается предположить, что он был прекрасно осведомлен о том, что и когда я вожу с собой. Удивительно – жена не знает, а он, шофер, в курсе?

– Мне и вообще показалось, что все три жены мало чего знали о вашей деятельности, – осторожно замечаю я. – Во всяком случае, все их рассказы странно обтекаемы, словно написаны одним и тем же сценаристом.

– А что они могли знать? Их делом было создавать мне защищенный тыл и уют. Если кто-то не справлялся, то происходил развод. Ну не мог же я, в самом деле, рассказывать все человеку, с которым, возможно, мне придется развестись? Вот и выдают сейчас на весь мир всякие предположения, надиктованные дядей. Думают, что если это все будет озвучено бывшей женой, то прозвучит убедительнее. А Настя-то какова?..

Но не будем о грустном. Насколько я понял, главной задачей авторов этого фильма было нащупать связь между мной и Иваньковым. Зачем? Япончик не занимался шоу-бизнесом, знакомство между нами было шапочным, хотя, в свое время, Моня Эльсон и предлагал мне его в качестве «крыши», если вдруг придется вернуться в Россию. Но дальше этого не пошло. Видимо не таким уж «авторитетом» был этот Моня. Сейчас, он, конечно, может говорить многое – меня уже нет. Возражать не стану. – Он заливается беззвучным смехом. – Теперь каждый может сказать, что хочет. Плюнуть в мою сторону. Хотя где она теперь, эта моя сторона?

Я с грустью смотрю на него. Передо мной – недосказанная легенда. Человек, не успевший создать собственный образ, а теперь его пытаются воссоздать другие. Все это напоминает жадных до денег графоманов, которые в последнее время принялись активно дописывать десятки томов, спекулируя на книгах более талантливых, но уже мертвых писателей. И все только потому, что они осмелились оставить концовки своих книг открытыми.

Так и наш герой не успел договорить до точки.

Словно прочитав мои мысли, он говорит:

– Если бы они дождались 2012 года, то и так все узнали бы. Сейчас они говорят, что в этом году у меня истекал срок шпионского молчания. Глупости. Такие вещи не имеют определенного срока. Разве что, лет через сто, когда не умрут все современники и сама информация не утратит своей ценности. Но я не шпион, или, как теперь они говорят – не разведчик. А в 2012 я всего лишь планировал издать свои мемуары, из которых можно было бы почерпнуть массу интересных вещей. Чего только стоила моя деятельность в Бопутатсване, которой уже и на карте нет. Иногда мне кажется, что причиной моей смерти и были эти гипотетические мемуары. Кто-то очень сильно боялся их обнародования.

– Гипотетические? Значит, они так и не были написаны?

– Отнюдь. Они были написаны. Они и сейчас написаны, хотя и не до конца. Обрываются на том самом месте, почти на том самом, где оборвалась и моя жизнь. Чтобы им всем не дотерпеть еще пару-тройку лет. Я ставил на 2012 год, потому что все они с упоением ждали конца света. Ну и мне захотелось устроить им маленький конец света. Малюсенький, совсем домашний. Не получилось. А рукопись, вы можете найти…

Он наклоняется к самому моему уху и шепчет. Шепчет о неких банковских ячейках, называет номера…

К сожалению, я их не запомнил. Я вообще плохо запоминаю большие числа. Но думаю, что рано или поздно эти рукописи всплывут на поверхность. Хотелось бы, чтобы пораньше. Уж очень хочется прочитать захватывающий рассказ о необыкновенной жизни барона-авантюриста, короля фантазий и удачливого бизнесмена. И, да простят мне такую вольность, снять фильм в Голливуде.

Пока я так себе размышляю, Шабтай внимательно досматривает фильм, и я замечаю, как на его лице все больше проявляется разочарование.

– Пустое, – подводит он, наконец, итог. – Галопом по европам, а толку чуть. Так ничего и не сказали. Денег я им мало оставил? Да – мало. Знаешь, сколько стоит в России покой? Ну и потом, если у меня в кармане бывал рубль, я всегда говорил, что их два. Есть примета, что чем больше врешь о своих доходах, тем они выше. Запомни это – тебе пригодится. К сожалению, теперь, я могу дарить только советы, но и они имеют свою ценность.

Конечно, приятно получить совет из уст такого человека. Пусть даже и бесполезный. Сейчас я бы мог спросить его автограф, но думаю, что он исчезнет, как только рассеется этот полусон.

Жалеет ли он о чем-то, что не успел сделать?

– Жалею. И не только о том, что не успел, но и о том, что не смог довести до конца. Больше всего жалею, что не смог спасти Рона Арада, хотя шел по пятам похитителей. И если бы не попал в тюрьму, непременно бы, довел это дело до конца. И сделал бы так, чтобы подробности стали известны всем. А теперь, как видите, об этом и слова не сказали. Несколько вещей, которыми я мог бы гордиться. Ан нет, даже не упомянули ни Мирона Маркуса, ни Рона Арада, ни переворот в Сьерра-Леоне. Россияне, поди, и знать не знают обо всем этом. Для них все просто – нашпионил в пользу СССР, попал в израильскую тюрьму, и добрые дяди из КГБ его из этой тюрьмы вытащили. Правда, снюхался с криминалом и начал мафиозничать, но на этом, мол, и погорел. Ах, люди! Им бы что попроще, покрасивше. Чем больше будет проходить времени, тем больше будет упрощаться в их устах моя жизнь, пока не опустится до примитива. И скажут они, был когда-то добрый, но криминальный человек, который держал в руках весь шоу-бизнес России. Понятное дело, что у них теперь есть дороже их шоу-бизнеса? С хлебом, может и туговато, зато зрелищ для любимого народа выше головы. Поэтому и моя ценность определяется только этим видом деятельности. Всего остального обыватель не поймет. Да и ладно. Обидно, что от всех моих замков осталась лишь пустота, и я не вошел в историю так, как хотелось бы. Нет, не нужно было тогда уезжать из Израиля. Ты знаешь, я хотел там остаться, но пришлось уехать. С того времени, несмотря на видимый успех, вся моя жизнь пошла под откос. Конечно, был баскетбол и посиделки в окружении звезд, но насколько же это все мелко по сравнению с тем, о чем я мечтал, и что так хорошо удавалось мне до ареста.

Пойду, пожалуй. Пора.

– Погодите, – восклицаю я, – вы так и не сказали мне, кто же вас убил.

– Хочешь знать?

Я быстро-быстро киваю головой, до боли в шее, до головокружения. Я хочу знать. Больше того, не узнать правды будет для меня равносильно смерти. Я просто не выдержу такого разочарования.

Он молчит и смотрит в окно, где медленно заходит оранжевое солнце, За высотными домами виден уже только его край. Скоро совсем стемнеет.

– Люблю закаты, – говорит он.

Я смотрю на его крупную голову, темным пятном выделяющуюся на квадрате окна, и мне начинает казаться, что вечернее солнце просвечивает сквозь нее, а контуры моего гостя начинают расплываться.

– Скажи им, – продолжает он,– что меня убило солнце. То самое солнце, которое однажды закатившись за горизонт, всегда появляется снова, и жжет, и язвит нас с новой силой.

Голос его становится все тише, но все-таки я успеваю поймать последнюю фразу, которая потом долго звучит в моих ушах:

– Передай привет Йоське Кобзону. Скоро встретимся.

Это интервью от начала и до конца придумано автором. Все совпадения считать случайными.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Рубрики: Мотоспорт

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *